До спецшколы я учился в пяти общеобразовательных школах, практически в каждой из них находились преподаватели, которые по тем или иным причинам вызывали неприязненное отношение со стороны учеников.
Ничего похожего не было в коллективе преподавателей и воспитателей спецшколы. Это были единомышленники, решающие одну задачу, и идущие к единой цели. При воспоминании той или иной фамилии преподавателя или командира, ничего, кроме теплых чувств не возникает, никакого негатива.
После объявления приказа о зачислении я был настроен весьма и весьма благодушно относительно своей успеваемости. Еще бы, ведь я уже окончил восьмой класс в общеобразовательной школе и предполагал, что повторное прохождение курса сулит мне значительное облегчение в учебе. Но уже к концу первого месяца обучения, когда в моём дневнике стали преобладать удовлетворительные оценки, моя самонадеянность стала испаряться. Те требования, которые предъявлялись к знаниям спецшкольников, были несравненно выше, чем в общеобразовательных школах.
Единые цели как нельзя лучше способствовали быстрому сплочению дружных коллективов, особенно во взводах, гое царили полное взаимопонимание, взаимовыручка, взаимопомощь.
Возвращаясь к дням, проведенным в спецшколе, хочется отметить активность нашего руководства, партийной и комсомольской организации в проводимых городом мероприятиях по наведению порядка и предупреждению правонарушений, особенно в местах отдыха молодежи. Был такой случай когда наш спецшкольник, прогуливаясь в одиночестве, заметил, как двое парней непристойно вели себя в отношении незнакомой им девушки. Физически он был развит очень хорошо и поэтому не колеблясь, ринулся на её защиту, в ответ получил сильнейший удар вилкой в живот, а хулиганы разбежались в разные стороны. Девушка не растерялась и позвонила в милицию, а затем сигнал дошел до дежурного по спецшколе. Тут же по тревоге был поднят выпускной курс который, действуя по принципу: «Что? Где? Когда и почему?», рассыпался по городу. В течение трех часов преступники были найдены и препровождены в милицию.
К счастью, наш пострадавший, проведя в больнице около трех недель, с заключением: «годен к дальнейшему обучению в спецшколе» вернулся в наш строй. В награду он получил от УВД. Ростова знак «Отличник охраны общественного порядка» и благодарственную грамоту.
По окончании учебного года воспитанники всем составом находились в летних лагерях. Наши лагеря были расположены в районе станицы Багаевской на берегу Дона в пятидесяти километрах от Ростова. Отправление в лагерь происходило на двухпалубных речных трамваях, как правило, в выходные дни в присутствии родителей и друзей. Непременно нас сопровождал «спецовский» оркестр, который с небольшими перерывами постоянно оглашал проплываемые станицы бравурными маршами. Шесть - семь часов хода до Багаевской пролетели незаметно, оживленно и интересно. Сам лагерь находился на южной окраине станицы.

С нашим прибытием в течение четырех дней устанавливался и устраивался палаточный городок. Завершались все работы торжественным построением, подъемом флага в сопровождении оркестрового гимна, что знаменовало собой открытие очередного лагерного сбора.
Всё дальнейшее представляло собой лагерные будни, которые включали в себя строевую подготовку, изучение Уставов, стрелкового оружия, марш-броски, всеобъемлющая физическая подготовка и многое другое. Большие физические нагрузки, свежий воздух создавали необходимые условия для зверского аппетита в молодых организмах.
И надо сказать, что питание было организовано достойным образом. Особых деликатесов, конечно, не было, но все в необходимом и достаточном количестве для нашей сытости и наращивания мускулатуры было. К концу лагерного сезона наши животы подбирались, а шеи, плечи и грудь заметно прибавляли в объеме.
В отдельные дни из нас формировалась бригада из восьми - десяти человек, которые 10-метровым бреднем умудрялись наловить у берега полтора -два ведра рыбы, основу которой составляли 30-40 сантиметровые стерлядки, Уха была - объеденье и шикарное Дополнение к нашему рациону.
Однажды было решено - с наступлением темноты наведаться в соседний колхозный сад, огромный по своим размерам и находящийся на удалении 200-300 метров от лагеря, где уже поспевали ранние сорта яблок.
Четверо нас было. Фамилии уже не помню, но это были единомышленники. Выждав, пока в штабе погаснет свет, выбрались из палаток и через 15-20 минут были в благоухающем яблоневом саду. Ещё через 5 минут мы сидели на деревьях и набивали пазухи, подпоясанных снизу ремнями гимнастерок, ароматными красавцами. И вдруг снизу шепеляво-командный голос: «А ну слазь! А то дырки в жопах сделаю!» Внизу между деревьями стояли четыре человека. Тот, который подал голос, был вооружен мушкетом Петровских времен, но в шароварах с лампасами, которые были заправлены в сапоги. Во рту ни одного зуба, и поэтому кончик носа едва не касался его подбородка. Без всякого сомнения, он подошел бы на роль Шолоховского деда Щукаря. Второй казак, тоже в шароварах с красными лампасами, на плече держал кнут пастуха длиной около пяти метров. Это оружие было уже серьезнее - от него спасения практически не было. Третий - в солдатской гимнастерке - постукивал кавалерийской нагайкой по сапогу и молчал. Четвертый - с кулаками, каждый из которых был как хороший арбуз, видимо считал, что какое-либо оружие будет ему только помехой. Сила была явно не на нашей стороне. Конечно, наша проворность была выше противников, но кнут... Этим оружием казаки владели в совершенстве.
Далее последовали формальности. Владелец нагайки достал из кармана огрызок карандаша и небольшой блокнот.
- Мы знаем, откуда вы, а теперь давайте ваши фамилии.
Не помню, кому в голову пришла шальная мысль, но он назвал фамилию
- Шепило (начальник школы). Единомышленники сообразили мгновенно. Брень (замполит) - заявил второй; Обухов (преподаватель физики) - буркнул третий. Мне ничего лучшего не пришло в голову, как назвать фамилию любимицы школы - преподавателя немецкого языка Глекель З.Г. Бедная Глекель - миниатюрная интеллигентная женщина - только в страшном сне могла представить себя на дереве и набивать пазуху яблоками.
«Гля! Только один наш - казак, остальные - инородцы» - прошепелявил Щукарь. Отпустили нас всё-таки с миром, взяв обещание не повторять своих «подвигов».
Утром, после подъема, мы с ужасом увидели у штаба лагеря двуколку, запряженную гнедым, и начальника лагеря Купреянова, беседовавшего с двумя нашими ночными знакомыми.
Нам представились ближайшие перспективы: тревога, всеобщее построение, опознание, наказание, которое могло быть любым - от взыскания до исключения из школы. А, принимая во внимание нашу наглость - могла последовать высшая мера.

Однако, к нашему удивлению и радости, ничего этого не произошло. Гости сгрузили с телеги два мешка яблок и уехали. Мы поняли, что никакого опознания производиться не будет. По докладу нашего одноклассника, дневального по штабу, Куприянов, выслушав рассказ гостей и несколько раз вслух произнеся фамилии ночных посетителей колхозного сада, сказал своим гостям, что будут приняты все меры, чтобы эти фамилии и другие из состава лагерного сбора, больше не значились в блокноте колхозного агронома. На очередном строении Куприянов в течение двух минут довел до нас нецелесообразно посещения колхозного сада. На этом всё и закончилось. На построении почти никто не понял - чем вызвано выступление начальника сборов, но выводы очевидно, сделали, ибо это было первое и последнее выступление на эту тему.
Надо сказать, что спустя две Недели, когда в полной мере начали дозревать фрукты и овощи, в лагере несколько раз появлялись телеги, нагруженные яблоками, грушами, молодым картофелем, которые привозили совершенно безвозмездно. На эти подарки, которые стояли на наших столах, мои глаза смотреть не могли. Необъяснимое чувство угнетало меня.
Как отдыхали спецшкольники, как проводили свободное время и выходные дни? Основное время мы проводили на спортивных площадках, а в непогоду и зимой - в спортивном зале. Надо сказать, что спортивный зал школы был довольно большой. Он быстро трансформировался из баскетбольной площадки стандартных размеров - в волейбольную, в полностью оснащенный гимнастический зал, в площадки для массовых соревнований по настольному теннису или занятий по тяжелой атлетике. Отмечу, что и спортзал, и спортивные площадки практически не пустовали. Сравнивать тех ребят, которые поступали в спецшколу и выпускников - было не реально, потому, что основная масса к выпускному курсу подходила в прекрасном физическом развитии. Это отмечали и родители, которые присутствовали на выпускном вечере. Во всяком случае, подавляющее их большинство выражал удовлетворение и качеством курса сольного обучения, и уровнем физической подготовки своих чад.
Что касается отдыха, то помимо посещений мест культурно-массовых мероприятий, проводимых в городе, это были вечера отдыха в спецшколе. Они устраивались по праздникам, и не только. Надо сказать, что в программе этих вечеров включались не только танцы, но и небольшие концерты, викторины, конкурсы и т.д. Они пользовались большой популярностью в городе и, если бы не своеобразный пропускной режим, организованный самими спецами, проводить их было бы довольно сложно. Гостями этих вечеров были, как правило, или друзья, или хорошие знакомые спецшкольников, которые и проводили их через КПП.
Музыкальное сопровождение этих вечеров обеспечивалось нашим, духовым оркестром, в репертуаре которого было три-четыре вальса, два-три медленных танца («танго» было полузапретным словом), два-три бальных танца, которые мы довольно успешно освоили и с удовольствием танцевали. В течение вечера, как правило, исполнялись два - три, так называемых белых танца, которые встречались всеми участниками вечеров с большим удовольствием. Неутомимости наших оркестрантов можно было позавидовать. Дуть в мундштуки в течение трех-четырех часов с небольшими перерывами - это было физическим подвигом даже!
Но вот наступил выпускной вечер, который прошел очень торжественно и весело.

Примерно с начала мая в школе начали появляться представители летных училищ - «купцы» - так мы их называли. «Рыба» их агитационных выступлений перед выпускниками была примерно одинаковой. Она включала описание преимуществ летной специализации училища, степень совершенства учебной базы и квалификации преподавательского и инструкторского состава, востребованность выпускников училища в частях ВВС, особенности условий базирования, обустройства гарнизона и другие вопросы.
Постепенно коллектив выпускного курса начал раскалываться на отдельные группировки, которые тяготели к разным видам авиации. Одни мечтали стать летчиками-истребителями, другие подумывали о бомбардировочной авиации, третьи - о транспортной.
Группировались выпускники и по желанию попасть в те или иные училища.
Состав этих групп в той или иной мере постоянно менялся. Сказывалось отсутствие необходимой и достаточной для принятия решения информации о специализации того или иного вида ВВС и, что уж греха таить - немаловажную роль играла и степень подготовленности в агитационном искусстве «купцов». Если одни из них приезжали с пустыми руками и были, мягко говоря, косноязычными, то другие привозили макеты самолетов, схемы и планшеты, на которых красочно были означены летно-тактические характеристики тех или иных самолетов, их боевые возможности и перспективы из дальнейшего совершенствования.
Большое значение имели и сложившиеся товарищеские и дружеские взаимоотношения и среде самих выпускников. Были случаи, когда закадычные друзья до хрипоты убеждали друг друга
ехать вместе в одно училище. Так было и у меня. Мы долго спорили с моим другом - Иваном Гущиным, который непременно хотел стать летчиком-истребителем, а я его уговаривал ехать в Балашовское училище. В конце концов, каждый из нас остался при своём мнении, и он уехал в Павлодар. Желающих ехать в Балашовское военно-авиационное училище летчиков- бомбардировщиков набралось двадцать пять человек. К сожалению, не все они получили дипломы об окончании этого училища. До финиша дошли только шестнадцать курсантов. Остальные были отсеяны в ходе медицинской комиссии при поступлении, по состоянию здоровья и летной неуспеваемости в ходе обучения. Расстаться с друзьями, с коллективом, в котором прошли три года интереснейшей жизни, было жаль. Но вот предписания получены, до отъезда оставалось совсем немного времени, нужно побыть с родными, собраться (то бишь подпоясаться) и - вперед!
Приехали. Выгрузились. Вышли на перрон неказистого вокзала. Семеро и выпускников 10-ой Ростовской спецшколы ВВС прибыли для учебы в Балашовское военно-авиационное училище летчиков-бомбардировщиков.
На перроне, побросав свои пожитки на скамейку, стали обмениваться первыми впечатлениями. Так в неторопливой беседе прошло минут десять-пятнадцать. И вдруг, все как по команде развернулись и задрали головы с открытыми ртами, прищуренными глазами и ладонями, прикрывающими глаза от солнца. Это была реакция на необычный рокот мотора, доносившегося до нас из-за здания вокзала. И почти сразу откуда-то вылетел небольшой самолет на высоте 200-250 метров и за ним с интервалом две-три минуты - второй, третий.
Мы стояли как зачарованные, понимая, что это и есть те самые Як-18 на которых нам, возможно, в ближайшем будущем придется летать. Именно возможно, потому что еще предстоят собеседование, мандатная и медицинская комиссии (в который раз!).
Через некоторое время из здания вокзала на перрон буквально выкатился небольшого роста, выше средней упитанности человек в военной форме с авиационными петлицами и погонами
старшины. С ярко выраженным украинским акцентом: «Вы до нас? Прибыли значитса? Ну, пишлы!»

Бывают люди, которые надолго остаются в нашей памяти. Таким был и этот человек - старшина роты, старшина сверхсрочной службы Середа. Заботливый, носился с нами как курица с цыплятами, большой любитель образцового порядка и поклонник войсковых уставов.
Твердым, непоколебимым убеждением его было, что сухие и чистые портянки, нательное и постельное бельё и крепкие сапоги более чем что-либо другое укрепляют боевой и моральный дух солдата. Реакция на любой беспорядок У него была довольно необычная. Она была побочным продуктом его политической учебы. Дело в том, что в те времена у нас устанавливались довольно
тесные дружеские отношения с Индией, с народом и руководством этой страны.
Так вот, если старшина Середа вдруг обнаруживал какой-либо беспорядок в строю, в казарме, в столовой и он в сердцах восклицал: «Что это еще за Джа-ва-хар-лал-л-л!» и добавлял: «Неру!», что означало исполнительную часть команды: или «нельзя», или «устранить», или «прекратить» - в зависимости от обстановки и характера нарушения. Но мы прекрасно понимали, чего он хотел. И если рядом стояли пятеро курсантов - все разбегались устранять свои недостатки, причем - у каждого разные. После того, как он убеждался, что все приведено в порядок, он степенно и удовлетворенно заявлял: «Ну вот, теперь Джа-ва-хар-лал!».
Реальным полетам, конечно, предшествовала теоретическая подготовка. Скажу сразу, что для большинства выпускников 10-й РСШ ВВС она оказалась довольно непростой. При всем моём уважении к системе обучения и воспитания в спецшколе и огромной благодарности к командно-преподавательскому составу, который привил нам чувства патриотизма, преданности делу, коллективизма, прекрасно заботился о нашей физической и общеобразовательной подготовке, школа не дала нам достаточных представлений о развитии авиации, теории полета, аэродинамике - хотя бы на уровне основ этих знаний. Поэтому подготовка к практическим полетам в теоретическом плане представляла для меня определенную сложность. И, тем не менее, очевидно, благодаря продуманной методике все мы, включая и курсантов, поступивших в училище после окончания гражданских общеобразовательных школ, прошли теоретическую подготовку довольно успешно.
Перед началом полетов каждый курсант должен был выполнить тренировочный прыжок с парашютом. Этот прыжок я запомнил в деталях на всю жизнь. Выполнялся он с самолета Ли-2 с принудительным раскрытием ранца и с принудительным же стаскиванием чехла с купола парашюта. До сих пор я не знаю причины, но после освобождения от чехла купол оказался сильно перехлестнутым стропами и парашют долго не раскрывался. Должен сказать, что когда началось довольно сильное вращение вокруг нераскрывшегося купола, самочувствие у меня было не самое лучшее. Я совершенно забыл, что нужно обрезать захлестнувшие стропы и выпускать запасной парашют. Скорость снижения, судя по набегающему потоку, была достаточно высокой и не очень приятной и, когда на высоте 200-2S0 метров вдруг раздался негромкий хлопок раскрывшегося, наконец, парашюта, мне почему-то захотелось петь. Как приземлился, я уже не помню... Кто бы мог подумать, что через три-четыре года парашют войдет в мою жизнь всерьез и надолго?
И вот первый ознакомительный полет на Як-18. Я впервые в воздухе, ощущения - потрясающие! После взлета и набора высоты я с опаской потрогал ногами обшивку пола, понимая, что этой тонкой перегородкой - настоящая бездна. Но это длилось буквально одно мгновение. Меня целиком захватила панорама, открывшаяся внизу. И вдруг окончательно понял - моё это на всю оставшуюся жизнь.
После посадки, на вопрос инструктора, как я себя чувствую, ничего не ответил. И, наверное, выглядел довольно глупо, потому что долго не находил варианта ответа. Все они казались мелкими и малозначимыми.

Инструктор - капитан Владимир Андреевич Шумаков, кажется, и без слов понял меня. С такими качествами обучающего, методиста я не встречался потом долго, хотя свою летную жизнь я посвятил в том числе и подготовке молодых летчиков и молодых инструкторов.
В экипаже капитана Шумакова было пять курсантов. Самым старшим из нас был Николай Жигалов, который успел отслужить срочную службу и в наших глазах выглядел степенным обладателем большого жизненного опыта.
Алейник Саша - очень хорошо развит физически. Если бы он не избрал лётную карьеру, из него, наверное, получился бы прекрасный боксер. Всякий раз, когда он нокаутировал соперника (по-моему из-за нокаутов, не добавлявших боксерам здоровья, этот вид спорта не приветствовался в училище) в ответ на восторги Саша смущался и объяснял что его удар тут не при чем, просто противник сам наткнулся на его перчатку.
Леня Егоров, скромный, спокойный, уравновешенный парень.
И, наконец, Володя Гурьев – сухощавый, отлично сложенный физически, прекрасный гимнаст, неоднократно успешно участвовавший в соревнованиях. Что-то немного авантюрного было в его характере. Например, он мог залезть по якорной лестнице на последний этаж учебного корпуса, сделать на последней ступеньке стойку на руках и долго стоять, постоянно меняя позы в этой стойке прогнувшись, согнувшись пополам, золить и разводить ноги в разные стороны, изображая телом какую-то букву «зю». А в общем, это был прекрасный человек и хороший товарищ, с которым я последствии еще не раз встречался.
Все эти люди по характеру, степени усвояемости летной программы были совершенно различны. У меня складывалось впечатление, что этих пятерых курсантов летать обучают пять инструкторов. И если с одним Шумаков, например часто уединялся и долго беседовал, то методы обучения другого были видны и слышны всем присутствующим на аэродроме. Скажем, при полетах «с конвейера», когда после посадки и почти окончания пробега необходимо было произвести новый взлет, инструктор открывал свой фонарь, высовывался из кабины по пояс, изо всей силы лупя ладонями и кулаками по фонарю обучаемого и, при этом, нещадно матерился. По окончании этого этапа обучения он падал в снос сиденье, закрывал фонарь, давал газ, а обучаемый взлетал и выполнял дальнейший полет. После полета Шумаков вылезал из кабины, сбрасывал парашют и с доброжелательной улыбкой во весь рот, подходил к курсанту и, как ни в чем не бывало, говорил: «Ну вот, видишь, оказывается, можешь! Всё получилось как надо!»
Особо надо сказать о методике разбора полетов, который проводил этот инструктор. Он никогда не указывал ни огрехи и технике пилотирования обучаемого. Собирал экипаж в полном составе и каждый, по очереди, должен был рассказывать о своих ошибках, начиная от запуска двигателя и до заруливания на стоянку. К этим разборам больше готовились, наверное, мы, обучаемые, а не инструктор. При малейшем нашем упущении в самооценке своих действий, мы ощущали его недовольство. А огорчать его очень не хотелось. Для нас всех без исключения капитан Шумаков был тем, кто всё знал и всё мог - и в летном деле, и в жизни.
Все пятеро курсантов нашего экипажа сдали итоговые экзамены по технике пилотирования с оценкой «отлично».

Училище мы окончили через два года. В строевые части попали не все выпускники. В то время было большое «перепроизводство» летного состава и не только для Дальней авиации. Из-за недоброй памяти «хрущевских» сокращений вооруженных сил, около половины из нас, выпускников 1957 года, включили в так называемую «Специальную группу офицеров-летчиков Дальней авиации» (так было записано в наших удостоверениях личности) и направили на стажировку в систему Аэрофлота. Выпускники 1935 года рождения и старше были уволены из армии. Всех их направили вторыми пилотами в различные управления ГВФ.
Я получил назначение в 77-й авиаотряд, который базировался в г. Ростове-на-Дону, т.е. прибыл в свой родной город, где совсем близко от аэропорта жил мой отец. Для меня это было очень удобно - другим пришлось подыскивать себе квартиры.
В поезде, в котором я ехал в Ростов, встретил своего друга по спецшколе Ивана Гущина, которого в своё время я долго уговаривал ехать вместе в Балашов. Он же категорически хотел после